Что будет, когда диктатор сбежит? Изучаем опыт Сирии, Венесуэлы и Филиппин.

Кыргызстан пережил три насильственные смены власти с начала своей независимости, которую он обрел в 1991 году. Два свергнутых президента Аскар Акаев, Курманбек Бакиев стремились любыми способами удержать свою власть, в том числе, переписывая Конституции, меняя законы, усиливая давление на гражданское общество и медиа, уходя в своем правлении от демократических принципов к авторитарным. 

Нынешний президент Кыргызстана Садыр Жапаров, придя к власти на волне митингов, также последовал примеру своих предшественников — переписал Конституцию и законы страны, серьезно усилив президентские полномочия, а также нанес серьезный удар по гражданскому обществу, проводя кампанию по преследованию правозащитников, журналистов, активистов и обычных граждан за критику в отношении власти. Однако, до сих пор в Кыргызстане не было полной диктатуры, когда власть очень долгое время удерживалась одним лицом или политической группой. Такие режимы существовали, например, в Сирии, Венесуэле и Филиппинах.

Опыт Кыргызстана показывает, что смена власти сама по себе не гарантирует демократических перемен: после свержения президентов страна каждый раз сталкивалась с попытками новых лидеров сосредоточить власть в своих руках. И к похожим выводам пришли журналисты белорусского издания «Еврорадио», которые задались вопросом о том, что произойдет после ухода диктатора Александра Лукашенко. Они обратились к опыту Сирии, Венесуэлы и Филиппин, чтобы понять, что происходит после падения авторитарного режима — и почему свержение диктатора еще не означает победу демократии.     

Оригинал материала опубликован на сайте «Еврорадио». Материал подготовлен при поддержке «Медиасети». 

Когда свергли Башара Асада, на сирийских улицах начали падать памятники, возведённые в честь его отца. Когда свергли Николаса Мадуро, в моду вошёл спортивный костюм, в котором венесуэльского диктатора сфотографировали в американском вертолёте. В первый день многие сирийцы и венесуэльцы разрешили себе просто радоваться.

“Я никогда не чувствовал себя таким расслабленным”, — сказал актёр и режиссёр из Сирии Шехаб Фатум, когда узнал, что Асад сбежал в Москву.

А когда США выкрали Мадуро, Габриэла Рамирез позвонила домой, и они с дедушкой отметили отъезд диктатора, выпив рома по видеосвязи.

Но что было дальше?

— Вот представьте, что это происходит в Беларуси, — предлагает сирийская журналистка Холуд Хельми. — Допустим, сегодня президент Беларуси решает покинуть страну и бежать в Россию…. Завтрашнее утро вряд ли будет очень приятным.

Представьте: диктатор сбежал в Москву от людей с автоматами

— Как ты понял, что живёшь в диктатуре?

Шехаб смеётся. Белорусский и сирийский контексты очень разные, но ему кажется, что я его пойму.

— Наверное мне было 5 лет. У власти тогда был (Хафех) Асад старший. В школе устроили какой-то праздник, мне дали его фото. Я был так рад: на празднике было весело, играла музыка … Я пошёл домой с этой фотографией старшего Асада.

И помню взгляд отца. Он увидел портрет — и отобрал его. Я был тогда ребенком. Заметил, что что-то не так, но не понял, что это было.

Больше я той фотографии не видел. На следующий день спросил: мама, а где фото? хочу фото! Мама ответила: знаешь, папа спрятал её до следующего года… Думаю, на самом деле он её уничтожил. 

Вот, как Шехаб описывает ситуацию в стране накануне протестов, которые изменят Сирию:

— У нас был хлеб, но не было достоинства. И если переступишь черту, ты труп.

Чтобы вернуть себе достоинство, в 2011 году люди вышли на улицы. Среди них был брат журналистки Холуд Хельми — Ахмед. Когда начались протесты, он работал над своей магистерской диссертацией по макроэкономике в университете Дамаска. Он никогда её не закончит.

— Это была начальная стадия протестов: люди требовали демократии, смены режима и выборов, — рассказывает Холуд.

Она подчёркивает: Ахмед занимался только гуманитарной работой — помогал беженцам и перемещённым лицам.

— Но за ним стали следить. К моменту задержания Ахмед уже редко спал дома. Он приходил на пару часов, а остальное время был в бегах. Думаю, в одну из тех ночей, когда он вернулся домой, кто-то донёс на него.

Тридцать человек зашли в дом, обыскали комнаты, схватили моего брата, угрожали моей матери и моему отцу, что порубят его на куски. Один из них успокаивал — да нет же, нет, это просто допрос, всё займёт час — и он вернётся домой. Но брат больше не вернулся.

Четырнадцать лет мы искали его везде. И только когда режим Асада пал и тюрьмы открылись, мы поняли, что Ахмеда убили под пытками. Мы до сих пор не знаем подробностей. Кто убил его, почему, где тело…

Через полгода мирные протесты переросли в гражданскую войну, которая длилась 14 лет. За годы войны погибли более 650 тысяч человек, и многие пропали без вести. Рискуя жизнью, из Сирии за эти годы уехали около 16 миллионов человек.

— Когда я уезжала из Сирии в Ливан, я расплакалась. Но когда я улетала из Ливана в Египет, у меня случилась паническая атака, — рассказывает нам Холуд. — Как будто перелёт — это другой уровень потери связи со своей страной. В Ливан я уезжала на машине и первые шесть месяцев у меня было чувство, что в любой момент кто-нибудь сможет отвезти меня назад в Сирию. Но тот перелёт в Египет… Теперь, чтобы вернуться домой, мне пришлось бы лететь. С тех пор я искала ощущение дома в каждом месте, в котором оказывалась. Но нигде не было дома.

Шехаб был одним из тех, кто покидал страну самым опасным способом — по морю. 

И для сотен сирийских беженцев путь в Европу через Средиземное море оказался смертельным.

— Помню пляж. Час ночи.

— Ночи? — переспрашиваю.

— Да, час ночи. Я на пляже. Звук океана. И в голове мысль: что я делаю? Я ведь даже не умею плавать! Я осмотрелся. Вокруг было полно чьей-то одежды, обуви, бумаг… А я даже не знал, живы люди, которым принадлежали эти вещи, или нет, добрались ли они до другого берега или нет. И  да, было очень, очень страшно. Но я оглянулся и вспомнил, зачем я здесь. И решил: ладно, давай попробуем.

Семья Башара Асада правила Сирией больше 50 лет. А в 2024 году всё изменилось. Произошло что-то необъяснимое: всего за 11 дней повстанцы дошли от Идлиба до Дамаска и почти не встретили сопротивления. И теперь в Сирии новый президент — временный.

Ахмед Аш Шараа — лидер группировки Джабхат ан-Нусра. Ещё два года назад аш Шараа был в списке террористов, США обещали 10 млн долларов за данные о его местонахождении. А сейчас президент США Дональд Трамп называет его привлекательным, твёрдым лидером с бурным прошлым. Сегодня Аш-Шараа — во дворце Дамаска, который построил ещё дед Башара Асада. А сам Асад — в Москве.

Вскоре после того, как Башар Асад созвонился с Владимиром Путиным, мы позвонили Шехабу. Тогда, в 2024 году, он сказал, готов пойти в Сирию хоть пешком:

— Всю жизнь я чувствовал, будто тащу огромную скалу, ношу её за собой, как рюкзак, куда бы ни пошёл. А в момент, когда я услышал новости, почувствовал, как будто эта скала исчезла. Я был свободен.

Конечно, Шехаб не пошёл в Сирию пешком — он прилетел в Ливан. Оттуда мог поехать к сирийской границей, пересечь её, оказаться дома, прийти на могилу отца, который умер, пока Шехаб жил в Германии. Он точно знал, что Асада в Сирии больше нет — но не мог убедить в этом своё тело.

— Оно, тело, не могло принять, что я могу пересечь границу. Что, если Асад всё ещё там? Я очень боялся, понимаешь? Как я могу убедить своё тело, что всё это исчезло? Что весь страх, весь стресс — всё в прошлом?

Шехаб снял фильм об этом путешествии и показал его на кинофестивале в немецком Оберхаузене. Мама Шехаба много лет не была в Сирии. Здесь, на фестивале, она наконец-то увидела свой дом хотя бы на экране. Посмотрела, как сын открывает дверь, которую давно никто не открывал, и дверь не сразу поддаётся. Потом сидит на пустой кухне. Потом лежит на полу в комнате, где уже нет мебели.

Шехаб называет эту короткометражку “историей о настоящем Одиссее”. Одиссей возвращается домой и не узнаёт свой дворец. Одиссеем Шехаба назвал его отец.

— Это история обо мне, но она очень универсальная. Она может быть о ком угодно, кто пережил то, что пережил я. Это может быть любой сириец, или иранец, или вообще любой человек, которого принудили покинуть родной город. И у которого нет власти вернуться.

Асад покинул Сирию, но Шехаб всё равно не вернулся домой навсегда. Потому что ни страх, ни стресс для сирийцев до сих пор не в прошлом.

Когда Шехаб прилетел в Ливан и готовился пересечь границу с Сирией, в стране случилась резня. И потом ещё несколько масштабных акций межконфессионального насилия. Из-за этого возникают вопросы о том, сможет ли новый харизматичный президент “с бурным прошлым” удержать с таким трудом добытый мир. Ему предстоит восстановить наполовину разрушенную страну, где есть семьи, которые курицу на столе не видели полгода, а электричество в доме — полтора.

Разрушены не только здания, но и институты.

— На второй день после падения режима у меня брали интервью. Тогда я сказала, что если дьявол придёт и будет руководить Сирией, это будет лучше, чем при Асаде, — рассказывает Холуд. — Потому что никто не сможет сделать для Сирии столько плохого, сколько сделал Асад. Это была моя первая мысль. Но что случилось спустя полтора года? Почти ничего. Мы продвигаемся во всём детскими шажками. И настоящих шагов в сторону построения гражданских институтов в Сирии пока не было сделано.

Шехаб прямо говорит: для него новые власти Сирии — хуже Асада. Его подруга рассказывает, что никогда не вернётся домой. На вопрос — почему, отвечает коротко: “Из-за джихадистов”.

Джихадистом был новый президент Сирии. Много лет его знали под псевдонимом аль-Джулани. В президентский дворец он пришёл буквально из палатки полевого командира. Но незадолго до свержения Асада аль-Джулани отказался от имени, которое связывало его с джихадистским прошлым. Теперь он использует своё настоящее имя: Ахмед аш-Шараа. Он встречается с мировыми лидерами, в том числе западными. Некоторые из них хвалят его особенно красноречиво — как, например, Трамп.

Но многие сирийцы всё равно не чувствуют себя в безопасности. В фильме Шехаба почти нет лиц — он показывает только руки своих собеседников, потому что боится за их безопасность. И он прав, когда говорит, что несмотря на разницу контекстов, белорусы его поймут.

— Ситуация вообще небезопасна. Была резня против алавитов, была резня дурузов. Было большое столкновение с курдами. Было первое нападение на церковь в Сирии за 150 лет. Всё очень, очень небезопасно. Это даже не то слово, которым можно всё описать. Ты можешь исчезнуть — и никто не спросит.

Но мы идём в неплохом направлении. После 50 лет диктатуры, после 14 лет войны — одной из ужаснейших войн в современной истории, не нужно ждать, что всё быстро наладится. Будет хаос, прежде чем мы придём к стабильности.

Когда Холуд слышит просьбы “помолчать и просто дать новому правительству делать свою работу”, у неё появляются флешбэки. Она не привыкла молчать.

— Люди должны продолжать задавать новому правительству вопросы обо всём, что происходит. Я понимаю, что новой власти нужно время, чтобы начать действовать, но нельзя молчать, если ситуация развивается в плохом направлении. Иначе мы рискуем снова построить новую диктатуру.

Сейчас нам нужно настаивать на строительстве новых институтов, а не просто сохранять старые, чтобы их “отремонтировать” или легитимизировать заново. Да, нельзя ожидать, что мы увидим что-то осязаемое уже через год-полтора, на это нужно время — если честно, столетия. Но мы не хотим снова прийти к моменту, когда ситуация окажется неконтролируемой и мы услышим, это чисто сирийскя проблема.

Потому что тогда наступит новая диктатура, а потом другая гражданская война и другая волна беженцев.

Представьте: диктатора “выкрали” и увезли на суд

В берлинской квартире венесуэльской журналистки Габриэлы всегда есть мука для арепас.

— Арепас?

— Арепас. Это традиционная венесуэльская еда, дома мы ели арепасы на завтрак, обед и ужин. Покупаешь в супермркете кукурузную муку, смешиваешь с водой, делаешь лепешки, кладёшь на плоскую сковородку (тут у меня такой нет). А потом наполняешь лепёшки чем угодно — мясом, томатной пастой, яйцами, бобами, овощами, курицей, авокадо… Ох, это так вкусно! Когда-нибудь приглашу тебя на арепас, — говорит Габриэла.

Когда она уезжала из Венесуэлы, друзья сказали — не забывай о том, какой была твоя жизнь здесь. О той жизни она напоминает себе арепасами и музыкой — в основном сальсой.

Габриэла не была дом с лета 2024 года — тогда она освещала выборы в Венесуэле. Власти пытались помешать многомиллионной диаспоре участвовать в них — проголосовать за рубежом могли только те, у кого уже был постоянный вид на жительство или беженство в новой стране. Всех остальных для участия в выборах просили вернуться домой. Тоже самое в 2022 году впервые провернул и белорусский режим, когда не дал диаспоре проголосовать на референдуме. А потом живущих за рубежом белорусов не позвали и на президентские выборы. Те, кто хотел проголосовать, должен был вернуться в страну.

Многие венесуэльцы действительно вернулись, чтобы проголосовать против Мадуро. Габриэла писала о том, как венесуэльцы покупали дорогие билеты на самолёт и летели на выборы за тысячи километров. Сама она тогда была примерно в 8 тысячах километров от дома — но тоже села в самолёт.

Те выборы ничего не изменили: Николас Мадуро объявил о своей победе над оппонентом Эдмундо Гонсалесом. Тысячи венесуэльцев вышли на улицы, чтобы высказаться против Мадуро. Это ничего не изменило. Спустя год после тех протестов лидерка оппозиции Мария Карина Мачадо получила Нобелевскую премию мира — но и это ничего не изменило.

А потом наступил новый 2026-й год.

Третьего января Габриэллу разбудил звонок родителей. В Берлине, где она живёт, было 8 утра, а в Каракасе — 2 часа ночи. Родители Габриэллы говорили, что слышат взрывы и что небо над городом патрулируют военные самолёты.

— То, чего мы ждали столько лет, случилось в течение 20 минут. Меньше чем за час.

Я позвонила семье. Боялась сильнее, чем они. Они-то просто кричали от радости, узнав, что Мадуро нет.

Помню слёзы на глазах дедушки — ему 80 лет, он видел как эта система разрушала нашу страну, видел, как деградировало общество, как коллапсировала экономика. Для него это был особый момент.

Да, было неясно, что последует дальше. Но я решила: сегодня у нас есть причина праздновать. Открыла ром, мы созвонились с семьёй и выпили. Мы чокались через экран телефона и праздновали, что Мадуро не в стране.

Габриэла показывает бутылку рома Pampero, которым они с дедушкой по видеосвязи отметили “отлёт” Мадуро. “Ему в тот день правда нужен был шот”, — смеётся Габи.

— Но венесуэльцы до сих пор задаются вопросом: когда мы увидим реальный транзит власти, на который люди рассчитывали и который праздновали 3 декабря, когда увидели Мадуро в оранжевом комбинезоне. Думаю, к этому моменту мы уже понимаем, что этот процесс займёт больше времени, чем надеялись.

Сейчас Венесуэлой управляет Делси Родригез — при администрации Мадуро она занимала пост вице-президентки. Каждое политическое решение, которое приняла Делси, было прямым указанием США и администрации Трампа, поясняет Габриэла.

— Пока что реальность такова: ничего не изменилось. Спросите любого венесуэльца, и вам скажут — единственная разница в том, что Мадуро больше не в стране. А в остальном — ничего не изменилось. Больше 600 политических политзаключённых всё ещё остаются в неволе. И до сих пор нет ясности, когда мы сможем провести выборы, чтобы проголосовать и решить, как мы хотим обустроить страну.

Прочитайте расследование OCCRP «»Революционный» генерал и его корпоративный лабиринт» про Владимира Падрино Лопеса. 

Родригез провела косметические перестановки в правительстве. Например, соратника Мадуро, министра обороны Владимира Падрино Лопеса сделали министром сельского хозяйства. А его пост занял бывший разведчик Густаво Гонсалес Лопес, который находится под санкциями Евросоюза за нарушение прав человека. Одним словом, старые люди заняли новые посты — вот и все перемены. 

— Не было судебного процесса ни по одному из совершенных ими преступлений. Да, они ушли со своих постов, но это не настоящее правосудие.

И, конечно, венесуэльцы этому режиму не верят и не забывают, что этот режим сделал для людей: как этот режим задерживал и как пытал.

“Обновлённый” режим постарался дистанцироваться от Мадуро. Не то что “переобулся” — некоторые чиновники буквально “переоделись”.

— За этим невероятно наблюдать. В первые дни после того, как Мадуро покинул страну, эти люди выступали за его освобождение. Что они сказали через три месяца? “Кто такой Мадуро? Мы его не знаем!”. Более того, они больше не носят красные футболки — носят белый и голубой, а это всегда были цвета оппозиции. Одним словом, они в процессе ребрендинга.

Большинство людей скажут вам, что вмешательство США имело позитивное влияние, ведь в Венесуэле ничего не менялось 30 лет. Это правда. Но также правда, что если этот момент не использовать правильно, всё может обернуться провалом.

Мы разговариваем в берлинской квартире Габриэлы. На подоконнике у неё за спиной — зеленая пластмассовая игрушка, перинола. Это сувенир из последней поездки домой в том самом 2024 году, когда она полетела освещать избирательную кампанию.

— До выборов оставалась неделя. Помню, я вышла на Сабана Гранде — это популярное место, куда ходят на шоппинг. Там встретила девятилетнего мальчика — он помогал маме продавать одежду, и мы поладили. Я записывала интервью, а он ходил за мной и всё носил за собой эту игрушку. А в конце дня подарил её мне. И вот теперь она со мной — напоминает о стойкости венесуэльцев. Тому мальчику тогда было всего 9 лет, а он уже тяжело работал, помогал маме. Это тёмная сторона венесуэльского кризиса — дети растут в нужде и работают с детства.

Главная причина экономического коллапса — плохое руководство. У нас очень коррумпированное правительство, которое много лет воровало ресурсы у венесуэльцев. Это богатая страна, но доходы от ресурсов шли в карманы людей у власти.

Цифры всё скажут: 8 миллионов венесуэльцев покинули страну за 7 лет. Это самая большая диаспора в мире, которая сформировалась не из-за войны. Люди выбирали уехать, потому что дома у них не было никаких условий для жизни. И речь не о базовых человеческих правах, а просто о еде.

Венесуэльцам приходилось часами стоять в очереди, чтобы купить пакет риса или курицу. А потом часами стоять в очереди, чтобы заправить машину. Мы с отцом ездили в 2-3 часа ночи на заправку, чтобы купить бензин — в специальный день и по паспорту. И такая же система работает для покупки еды и предметов гигиены. Кризис становился острее и острее.

А был ещё и кризис в системе здравоохранения — если заболеешь, ты просто умрёшь.

Когда администрации Трампа удалось добиться первых успехов в переговорах с Лукашенко, его наградили снятием санкций с авиакомпании “Белавиа”. Вы не поверите, но с обновленной венесуэльской администрацией за сговорчивость тоже расплатились самолётами.

— Недавно мы увидели первый рейс из Каракаса в Майами. Этого не было больше 7 лет. Кто-то праздновал, что это случилось. Прямой рейс! Но я вижу это просто как часть шоу.

Реальность не изменилась, а реальность в том, что венесуэльцы не могут позволить себе такой перелёт. Билет стоит 800 долларов — у кого в стране есть такие деньги, чтобы потратить их на перелёт из Майами в Каракас? Венесуэла — это всё ещё страна неравенства, и богатые люди получают выгоду от текущей ситуации.

На рабочем столе Габриэлы — журналистская награда, а над рабочим столом — фотографии из дома. И целая сумка памятных бумаг. Например, бумажный домик.

Габриэла открывает дверцу домика. Из-за неё выглядывает нарисованная девочка с длинными волосами. Этот домик Габи перед отъездом подарила её маленькая племянница.

— Она сказала, что всегда будет ждать меня за дверью, когда бы я ни вернулась.

Мадуро больше нет в стране — но и Габриэлы там всё ещё нет. И ещё в Венесуэле нет лидерки оппозиции, лауреатки Нобелевской премии мира Марии Карины Мачадо. Это один из главных вызовов для оппозиции, считает наша собеседница.

— Никто не мог представить, что Мадуро уйдет таким образом, как он ушёл. Не думаю, что оппозиция была готова к таким важным изменениям в политическом ландшафте. Не хочу гадать, но мне кажется, знай Мария Карина о том, что случится, она бы не уехала из Венесуэлы. И сейчас это один из главных вызовов оппозиции: лидер находится за пределами страны, а США демонстрирует пренебрежительное отношение к ней и её команде.

Издание “Вашингтон Пост” писало, что Трамп не поддержал выдвижение лидерки венесуэльской оппозиции на пост президента из-за того, что она не отказалась от Нобелевской премии мира в его пользу.

И Мария Карина отдала ему “нобелевку”. Через несколько дней после этого американский президент назвал её “приятной женщиной” — но власть осталась в руках чиновников из старого режима Мадуро.

Представьте: мирные протесты победили, и диктатор просто переехал в другую страну

— Каждый раз, как я вижу новости и читаю статьи о вас, то вижу, что вас всегда описывают как сына диктатора. А когда вы читаете это — как вы себя чувствуете?

Этот вопрос филиппинская телеведущая Тони Гонзаго задала новому президенту Фердинанду Маркосу младшему. Он — полный тёзка своего отца Фердинанда Маркоса старшего.

— Ай… — отмахнулся Маркос младший.

— Вас это задевает?

— Нет, потому что я знаю, что это неправда.

В 2022 году Фердинанд Маркос Младший выиграл выборы на Филиппинах. Он получил в два раза больше голосов, чем его ближайший соперник. В тот день филиппинская активистка Кэрол Араулло, которая почти 40 лет назад боролась с режимом Маркоса Старшего, почувствовала разочарование.

— Сын диктатора смог занять высший пост в правительстве за столь короткое время — безусловно, это вызывает чувство разочарования. Моё поколение — поколение студенческих активистов 70-х — наблюдает и возвращение династии Маркосов, и систематические усилия по обелению наследия Маркоса старшего в филиппинском обществе и политике, — говорит Кэрол.

Чтобы созвониться с Кэрол, нам приходится рассчитывать разницу во времени. Между Манилой и Минском — 9 часовых поясов. Филиппины состоят из 7 тысяч островов в Тихом океане, у Беларуси нет даже выхода к морю. В общем, можно бесконечно описывать разницу контекстов в наших странах — но процессы внутри этих разных контекстов пугающе похожи. Слушая об истории филиппинской диктатуры, кажется, что смотришь сериал про Беларусь — просто он переснят другим стримингом для другой аудитории. Но основные повороты сюжета — те же.

Вот смотрите. В 1965 году Маркос, юрист и ветеран Второй мировой войны, выиграл президентские выборы. Конституция запрещала ему оставаться на посту больше двух сроков подряд, и президент решил немного её подправить. Когда второй срок подходил к концу, а новая Конституция ещё не была написана, Маркос ввёл военное положение. Это позволило ему оставаться у власти больше 20 лет.

Да, ещё до введения военного положения на Филиппинах было два вооружённых конфликта. Но Маркос преувеличивал их масштабы и угрозу, чтобы оправдать введение военного положения, считает Кэрол. Она тогда училась в университете и была одной из тех, кому пришлось уйти в подполье.

— В тот период многие мои близкие друзья и соратники-активисты погибли или были надолго арестованы в расцвете молодости. Это мой личный опыт. Это то, как диктатура повлияла лично на меня.

Мне удалось избежать ареста во время первой волны репрессий, но через полгода меня всё же арестовали. Я не подвергалась физическим пыткам, в отличие от людей, которые были со мной, особенно юношей, но я пережила психологические пытки и угрозы сексуального насилия.

А журналистка Индэй Эспина-Ворона тогда училась во втором классе. Её отец был журналистом, но незадолго до введения военного положения “что-то почувствовал”. Ушёл из журналистики и стал чиновником.

— Мы росли детьми, которые привыкли завтракать под новости. А однажды радио замолчало. Остался только белый шум.

Начали спрашивать отца, что происходит. Сказал, что президент закрыл все радиостанции. Поскольку нас воспитывали в либеральной атмосфере, мы начали задавать вопросы. Зачем кому-то это делать? Зачем обрубать эфир, благодаря которому люди остаются в курсе событий? Помню, отец сказал: возможно, он хочет что-то скрыть, — рассказывает Индэй.

Вот, что мог хотеть скрыть Маркос. По данным Amnesty International, с 1972-го по 1981-й годы около 70 тысяч филиппинцев лишились свободы, 34 тысяч подверглись пыткам, а 3240 погибли от рук представителей власти.

Сейчас наследие Маркоса на Филиппинах пытаются представить как “золотой век”. И этот золотой век длился больше 20 лет. Но как Маркосу удавалось так долго оставаться у власти?

Его поддерживала большая богатая страна — США. Рейгана устраивало, что филиппинский диктатор борется с коммунистами, и поэтому он закрывал глаза на нарушение прав человека. Рядом с Беларусью тоже есть одна большая страна, которая поддерживает диктатора, и это делает невозможным борьбу с ним. Сколько ни вводи санкции, всегда можно взять ещё больше денег в долг.

— Не хотелось бы сравнивать США и Россию, но… — говорю я Индэй, когда делюсь своими ассоциациями.

Индэй кивает: сравнивайте смело.

— Да, и США, и Россия — это имперские державы, и на поверхности у них могут быть разные политические системы. Но по сути, будь то [Дональд] Трамп или [Владимир] Путин, они одинаково стремятся расширять своё влияние на другие страны, где смогут эксплуатировать землю, забирать ресурсы, обогащаться и отдавать людям взамен очень немногое.

Ещё немного флешбеков. Маркос отошёл от власти после масштабных протестов в 1986 году. Репрессии усиливались, недовольство накапливалось. В 1983-м в аэропорту Манилы был убит главный лидер оппозиции Бениньо Акино. Несколько лет он проходил лечение за границей, но решил вернуться домой, чтобы участвовать в выборах. Он собирался поговорить с Маркосом и изложить ему свой план, как вернуть страну к демократии до того, как к власти придут экстремисты и сделают такое возвращение невозможным.

Но возвращению пытались помешать. Акино отказывали в выдаче паспорта, а международные авиакомпании предупредили, что не дадут самолёту сесть в аэропорту.

Он предчувствовал, что погибнет, и надел бронежилет. Уже в полёте сказал журналистам: будьте готовы, возьмите ручную камеру, всё может закончиться за несколько минут. Всё закончилось ещё быстрее: Акино убили выстрелом в голову. После свержения правительства Маркоса расследование признало виновными в убийстве шестнадцать солдат, их приговорили к пожизненному заключению.

А тогда, в 1983, убийство Акино вызвало сильное и стихийное возмущение, вспоминает Кэрол:

— Даже такие обычно консервативные, реакционные столпы общества, как крупный бизнес, католические церковные иерархи начали ставить под сомнение диктатуру Маркоса.

Их беспокоили не только злоупотребления со стороны военных и разграбление государственного бюджета и бизнеса, но и их образ жизни. Они вели себя как короли и королевы, демонстрируя вседозволенность и привилегированность. Всё это в совокупности привело к тому, что десятки и сотни тысяч людей стали выходить на улицы на митинги и демонстрации. Тем временем в других частях страны разворачивалась вооружённая революция, и поддержка Маркоса армией тоже больше не была монолитной.

В определённый момент Соединённые Штаты пришли к выводу, что Маркос больше не приносит пользы и надавили на него, потребовав провести досрочные выборы.

Оппоненткой Маркоса на выборах стала вдова Акино — Корасон Акино. События 1986 года на Филиппинах называют жёлтой революцией — сторонники перемен носили жёлтые ленточки. И с 1986 по 1992 годы Корасон Акино была президенткой страны.

Но простые филиппинцы не много получили от демократии, за которую боролись. Индэй считает, что новые политики продолжили заигрывать с филиппинскими олигрхами — то есть, так и не решили проблемы людей, которые за них голосовали. И когда люди увидели, что сторонники демократии ничего не собираются делать с экономической и социальной несправедливостью, они перестали им верить.

— Плоды этой демократии до обычных людей никогда не доходили, в сельской местности люди по-прежнему сталкивались с эксплуатацией и притеснением, — говорит Индэй. — Почему ещё люди не доверяют тем, кто говорит о демократии? Каждый раз, когда кто-то приходит к власти, к ответственности привлекают только врагов и отказываются спрашивать со своих союзников. Так происходит от администрации к администрации.

Многочисленные “демократические правительства” следующих лет так разочаровали филиппинцев, что в 2022 году они снова проголосовали за Маркоса — на этот раз младшего. И если эта филиппинская история тоже отзывается в вас флешбэками, несложно дофантазировать, как могли бы развиваться события в Беларуси после ухода Александра Лукашенко.

Индэй следила за действиями команды Маркоса Младшего в соцсетях и предвидела его победу.

— Младший Маркос не очень напористый человек, он не действовал напрямую. Социальные сети его команда использовала прежде всего для создания ботоферм, чтобы нападать на людей, которые напоминали филиппинцам об опасностях диктатуры.

Каждый раз, когда кто-то призывал не думать, будто диктатура была раем, на него обрушивались атаки троллей. Одновременно велась очень дорогая и масштабная кампания в социальных сетях, в которой была задействована и Cambridge Analytica. Создавался образ Маркоса как мягкого, доброго, приятного молодого человека, а режим его отца представлялся как “золотой век” Филиппин, — объясняет Индэй.

Выросло целое поколение филиппинцев, которые не видели этот “золотой век” своими глазами, говорит Кэрол. А в школьных учебниках о периоде “военного положения” говорится не много.

— Представление о наследии Маркоса систематически изменялось и размывалось. Тот факт, что Маркос-старший ввёл военное положение прежде всего ради сохранения собственной власти, фактически замалчивается или описывается очень расплывчато.

В результате диктатура Маркоса в худшем случае стала преподноситься людям как “благожелательная диктатура”. Её достижения можно увидеть в инфраструктуре: больших мостах, современных больницах, культурных центрах и других объектах.

После падения режима не произошло подлинного общественного осмысления прошлого. Например, в странах Латинской Америки после падения диктатур создавались “комиссии правды”. На Филиппинах ничего подобного не было.

Поэтому считаю, что мы потерпели неудачу в вопросах просвещения общества и не смогли разрушить миф о “сильной руке”. Именно поэтому привлекательность подобных идей сохранилась.

Но неужели в многомиллионной стране не нашлось никого, кто мог бы стать более привлекательным кандидатом для филиппинцев, чем наследник диктатора?

— Не знаю, как у вас, но у нас на Филиппинах очень фрагментированная оппозиция, — отвечает Индэй. — И я уверена: если бы оппозиция действительно постаралась, у неё нашлось бы хотя бы несколько очень важных пунктов, по которым можно договориться, а внутренние разногласия нужно было бы отодвинуть в сторону. Не знаю, почему мы так и не научились этому за столько времени.

Маркос-младший не строил свою политическую кампанию на открытой ностальгии по авторитарному прошлому Филиппин. Просто его фамилию “очистили” от негативных ассоциаций — в это вложили много денег, использовали соцсети и СМИ. В результате получился образ ранимого, мягкого человека, который плачет на интервью со своей крестницей Тони Гонзаго, когда говорит о своих мечтах. У него простые мечты: он мечтает о справедливости для филиппинского народа.

— То есть, вы не переписываете историю? — спрашивает у него Тони.

— Нет повода переписывать историю.

— Это то, в чём вас обвиняют. Вы собираетесь переписать учебники?

— Только если они написаны неправильно, — отвечает Маркос младший.

Автор: Сара Минойская